?

Log in

Иногда мне кажется, что это моя миссия в мире - отдавать, быть счастливой - давая. У меня талант - давать. Я могу увидеть что нужно человеку, присмотреться, услышать, почувствовать. Я очень внимательная и замечаю детали, нюансы, тонкости, и всегда попадаю в цель, нахожу подход к человеку. Как вода, принимаю форму того с кем я. Это мой талант и мой крест.

У всего есть обратная сторона.
В глубине души я знаю, что не нужно питать иллюзии. Что человек, который хочет написать - найдет возможность написать. Если хочет позвонить - возьмет и позвонит. Если хочет быть рядом - будет рядом не смотря ни на какие препятствия. И я знаю это по себе. Если я хочу сделать что-то для человека и он мне важен, я сделаю это что бы там ни было, найду возможности и ресурсы, сверну горы и справлюсь.
Если не делает - то не хочет. Не бывает никаких причин, обстоятельств, есть только одно настоящее - не очень хотелось.

И вот вопрос? Нужно ли вкладываться в того, кто тебя не хочет. Или может хочет, но не хочет делать ничего для этого. Или может и хочет, не не умеет, нет сверхспособности давать, страсти искать что нужно дать человеку, искренне, глубоко, так надо, что это желание исполнил бы волшебный шар Стругацких в "Пикнике на обочине".
Может и не надо, но я не умею по другому, не знаю как научиться. Мое в этом мире только то, что я отдала - этим и живу.
Когда человек теряет способность и силы двигаться вперед, он начинает утверждать, что дошел до конца, что дальше идти некуда и не нужно, что пора остановиться и начать строить мировоззрение.

Лев Шестов "Апофеоз беспочвенности"
... - И зачем, скажите пожалуйста, вы живете в Гатчине?
Я сказал, что ничуть не пьян. Но это неправда. Я пьян немножко. Я не знаю, кто мой собеседник. И какое ему дело, где я живу? Но, так как я не совсем трезв, его вопрос меня не удивляет. Я не отвечаю - "живу потому, что нравится", или "там суше воздух", -- я говорю ему правду. Я переехал в Гатчину потому, что влюблен, и та, в которую я влюблен, живет там. Мой собеседник слушает молча, дымя короткой трубкой. Он меня не перебивает - и я говорю, повторяя то, что он только что мне говорил -- о снеге и встающем
солнце. Ну да, - я немножко пьян. Но это ничего, это даже хорошо. Я выбалтываю незнакомому человеку, о котором знаю только то, что он курит трубку, - выбалтываю все, вплоть до того, что "она мне вчера сказала", вплоть до любовных стихов, позавчера сочиненных:

Закат золотой. Снега
Залил янтарь.
Мне Гатчина дорога,
Совсем как встарь...


Я выбалтываю все. Потом мне становится неловко. Я обрываю фразу, не кончив. Человек с трубкой молчит. Потом говорит с расстановкой:

- Самое лучшее кончать с собой на рассвете. Понятно, если не яд. Яд противно пить утром - все существо содрогается. Так уж человек устроен. Вы решили умереть. Чтобы умереть, вам необходимо проглотить рюмку жидкости или облатку. Но вы одно, а ваш живот другое. Он не желает умирать. Он сопротивляется. Он хочет глотать не стрихнин, а кофе со сливками... Но стреляться на рассвете очень легко, я бы сказал - весело.
- Вешаться тоже весело? - поддерживаю я разговор.
- Вешаться нельзя весело, - отвечает он серьезно, - вешаться надо торжественно. Конечно, если наспех, на собственных подтяжках, как проворовавшийся подмастерье... Но, представьте, - вы делаете все медленно и методично. Шелковый шнурок хорошо намылен. Крюк прочно вбит. Петля тщательно завязана. Можно прочесть молитву, выкурить последнюю папиросу, выпить последний глоток коньяку. Палач торопит - довольно - к делу. Вы не спорите - бесполезно. Вы надеваете петлю... - Как хороша жизнь!.. Я не хочу!.. - Это ваш живот, легкие, мускулы сопротивляются... Но мозг, палач, беспощаден. - Поговори еще у меня! Трах! Стул, вышибленный из-под ног, катится в угол...

Георгий Иванов "Петербургские зимы", 1928
Явления мира, как они открываются нам во вселенной - растянутые в пространстве, текущие во времени, подчиненные закону причинности - подлежат изучению методами науки, рассудком. Но это изучение, основанное на показаниях наших внешних чувство, даёт нам лишь приблизительное знание. Глаз обманывает, приписывая свойства солнечного луча цветку, на который мы смотрим. Ухо обманывает нас, считая колебания воздуха свойством звенящего колокольчика. Все наше сознание обманывает нас, перенося свои свойства, условия своей деятельности на внешние предметы. Мы живём среди вечной, искоркой лжи. Мысль, а, следовательно, и наука, бессильны разоблачить эту ложь. Большее, что они могли сделать, это указать на неё, выяснить её неизбежность. Наука лишь вносит порядок в хаос ложных представлений и размещает их по рангам, делая возможным, облегчая их узнавание, но не сознание.

----------------------------------------------------------------------

Для кого в мире все просто, понятно, постижимо - тот не может быть художником. Искусство только там, где дерзновение за грань, где порывание за пределы познаваемого.


В.Брюсов "Ключи тайн", 1904г
Гаспаров о Брюсове: "побежденный учитель победителей учеников".
Моя сексуальная жизнь ужасно расстроена. Я комплексую, переживаю, ничего не получается, волнуюсь, не знаю что делать. Все не нравится, все заставляет нервничать.

Проблема во мне, в моей голове, в моих демонах и в моем опыте. Импотенты, алкоголики, наркоманы, абьюзеры, просто мудаки, которым нравилось унижать меня. Я не сваливаю вину на них, виновата я одна - что позволяла, что не справилась, что страдаю - но жаль, что так вышло, что шрамы остались, просто жаль и страшно.

Я слушаю Бетховена все утро. Я не испытывала ни удовлетворения ни оргазма уже так давно, что все сильные эмоциональные впечатления выливаются в телесное возбуждение. Хочется отпустить себя, хочется секса, хочется не думать, но не выходит - все время мысли, ненависть к себе, боль и тоска. А потом сразу чувство вины - как так, ведь мне должно быть хорошо? Я должна испытывать удовольствие неземное счастье, я должна этому человеку, который старается, который рядом... Чувство вины захлестывает и душит, и я попадаю в этот проклятый цикл.


Мне уже не раз казалось, что вот я изменилась, почувствовала свою силу и красоту, что стала собой и расслабилась. Но меня очень легко выбить из колеи, я все та же неуверенная в себе девчонка, жалкая и смешная, и от этого обидно и тоскливо. В ленте сегодня утром, например, наткнулась на порно. Сонная, прямо в постели еще, когда решила поваляться и посмотреть переписку и новости. Сначала было просто интересно, потом начала возбуждаться и осторожно гладить себя, а потом в голову начали лезть мысли, вроде у меня никогда не будет такой задницы, а потом и я никому никогда больше не понравлюсь, да в сущности я никому и не нравилась никогда, и яне нравлюсь ему не нравлюсь не нравлюсь.... Почему я так считаю? Воспаленное ощущением собственной неполноценности сознание всегда подберет причины, намеки, слова, которые указывают на это.
И сам секс превращается в страдание. Желание во что бы то ни стало быть хорошей, доставить, дать 200%, полная невозможность думать о себе, паника при любых попытках расслабиться, постоянное чувство я должна я должна, острое желание и невозможность удовлетворения. Господи, как со всем этим разобраться.

Я хочу быть красивой. Я хочу быть свободной.
Ничего не помогает.



Glenn Gould, Vladimir Golschma - Beethoven: Klavierkonzert Nr.1

Glenn Gould, Columbia Symphony Orchestra, Leonard Bernstein - Beethoven: Piano Concerto No.3 in C minor Op.37: 1. Allegro con brio
- Хотела бы пожить со мной? Это непредложение
Сборник "Литературные манифесты: от символизма до "Октября" (сост. Н. Л. Бродский и Н. П. Сидоров)
Генри Миллер "Тропик Рака"
Сэллинджер "Девять рассказов"
Хемингуэй "Победитель не получает ничего"
Д.П.Святополк-Мирский "Современная русская литература"
Леонид Андреев "Бездна"
Я -- один с моим огромным пустым страхом и тоской. И со своими мыслями. В этой комнате нет никого, кроме меня, и ничего, кроме моих мыслей и моих страхов. Я могу думать здесь о самых диких вещах, могу плясать, плеваться, гримасничать, ругаться, выть -- никто не узнает об этом, и никто не услышит меня. Мысль, что я абсолютно один, сводит меня с ума.  Это как роды. Все обрезано. Все отделено, вымыто, зачищено; одиночество и нагота. Благословение и агония. Масса пустого времени. Каждая секунда наваливается на вас, как гора. Вы тонете в ней. Пустыни, моря, озера, океаны. Время бьет, как топор мясника. Ничто. Мир. Я и не-я. Умахарумума. У всего должно быть имя. Все надо выучить, попробовать, пережить. В коей памяти возникают все женщины, которых я знал. Это как цепь, которую я выковал из своего страдания. Каждая соединена с другой. Страх одиночества, страх быть рожденным. Дверца матки всегда распахнута. Страх и стремление куда-то. Это в крови у нас -- тоска по раю. Тоска по иррациональному. Всегда по иррациональному.

Генри Миллер "Тропик Рака"
Заблудившийся трамвай

Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.

Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.

Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.

Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам.

И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.

Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мертвые головы продают.

В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!

Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла!

Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.

Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.

И сразу ветер знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.

Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.

И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.